Неточные совпадения
— Рассуждая революционно, мы, конечно, не боимся действовать противузаконно, как боятся этого некоторые иные. Но — мы против «вспышкопускательства», — по слову одного товарища, — и против дуэлей с министрами. Герои на час приятны в романах, а
жизнь требует мужественных работников, которые понимали бы, что великое дело рабочего класса — их кровное,
историческое дело…
Я теперь живой, заезжий свидетель того химически-исторического процесса, в котором пустыни превращаются в жилые места, дикари возводятся в чин человека, религия и цивилизация борются с дикостью и вызывают к
жизни спящие силы.
В этом случае грозящая опасность увеличивается всею суммою неприкрытости, в жертву которой, в известные
исторические моменты, кажется отданною
жизнь…
Но прямолинейное ее перенесение в относительность природно-исторического процесса превращает духовную
жизнь в отвлеченные принципы и доктрины, лишенные конкретной жизненности.
Душа не раскрывается перед многообразной
исторической действительностью, и энергия мысли не работает над новыми творческими задачами, поставленными
жизнью и историей.
Но на высоких ступенях
исторического развития вся материальная
жизнь роковым образом перестает быть священной.
Тот взгляд на
жизнь, который я называю
историческим лишь в противоположность частному и который, в сущности, религиозный, — ценности ставит выше блага, он принимает жертвы и страдания во имя высшей
жизни, во имя мировых целей, во имя человеческого восхождения.
Можно и должно открывать моральный смысл
исторического процесса, но моральные категории истории существенно отличаются от моральных категорий личной
жизни.
Для
исторического, обращенного к мировым ценностям взгляда на
жизнь остается в силе заповедь Ницше: будьте жестки, тверды.
Национальное единство глубже единства классов, партий и всех других преходящих
исторических образований в
жизни народов.
Жизнь историческая, национальная, задачи истории, борьба народов и царств, великие
исторические люди — все это казалось Л. Толстому несущественным, нереальным, обманчивой и внешней оболочкой
жизни.
Но в отношении к
жизни русской интеллигенции, да и вообще русских людей есть как бы преобладание женственного, господства чувства женственного сострадания, женственных «частных» оценок, женственного отвращения к истории, к жестокости и суровости всего
исторического, к холоду и огню восходящего ввысь духа.
Национальность, как ступень индивидуализации в
жизни общества, есть сложное
историческое образование; она определима не только кровью, — раса есть зоология, праисторическая материя, — но также языком, не только землей, но прежде всего общей
исторической судьбой.
Исторический строй русской государственности централизовал государственно-общественную
жизнь, отравил бюрократизмом и задавил провинциальную общественную и культурную
жизнь.
Вынужденное всемирной историей обращение к интересам международным, к
историческим судьбам народов и их взаимоотношениям обращает также и внутрь
жизни каждого народа, повышает и укрепляет национальное самочувствие и самосознание.
У женщин очень слабо развито чувство истории, их очень трудно довести до сознания
исторической задачи и
исторической ценности, их взгляд на
жизнь — безнадежно и безвыходно «частный».
Русская интеллигенция, освобожденная от провинциализма, выйдет, наконец, в
историческую ширь и туда понесет свою жажду правды на земле, свою часто неосознанную мечту о мировом спасении и свою волю к новой, лучшей
жизни для человечества.
Остаются необъяснимыми периоды богооставленности в
жизни исторической и в индивидуальной
жизни.
В «Войне и мире» не только «мир» побеждает «войну», но и вообще реальность «частной»
жизни побеждает призрачность
жизни «
исторической», детская пеленка, запачканная в зеленое и желтое, оказывается существеннее, глубже всех Наполеонов и всех столкновений Запада и Востока.
Эта жестокость и болезненность операций должна быть морально оправдана и в
жизни исторической.
Я думаю, что нынешний
исторический день совершенно опрокидывает и славянофильские, и западнические платформы и обязывает нас к творчеству нового самосознания и новой
жизни.
Интересы
жизни частной, эгоистически семейной, мещанской побеждаются интересами
жизни национальной,
исторической, мировой, инстинктами славы народов и государств.
«Частный» же взгляд на
жизнь, для которого все
историческое, мировое, сверхличное — чуждое и инородное, делает рабом, способным лишь на рабий бунт.
Миссия эта лежит не в сфере высшей духовной
жизни, но она нужна во исполнение
исторических судеб человечества.
Старые славянофильские идеалы были прежде всего идеалами частной, семейной, бытовой
жизни русского человека, которому не давали выйти в ширь
исторического существования, который не созрел еще для такого существования [Я не касаюсь здесь церковных идей Хомякова, которые очень глубоки и сохраняют свое непреходящее значение.].
А
жизнь передовых кругов Петрограда и Москвы и
жизнь глухих уголков далекой русской провинции принадлежит к разным
историческим эпохам.
В
историческом теле, в материальной ограниченности невозможна абсолютная божественная
жизнь.
Исторический час
жизни России требует, чтобы русский человек раскрыл свою человеческую духовную активность.
По-другому, менее последовательно, чем Л. Толстой, но также отвергла
исторический и утверждала «частный» взгляд на
жизнь значительная часть русской интеллигенции в своем традиционном миросозерцании.
Обращение к глубине национальной
жизни обращает вместе с тем и к шири
жизни всемирно-исторической.
Нация есть динамическая субстанция, а не преходящая
историческая функция, она корнями своими врастает в таинственную глубину
жизни.
Человек в своей
исторической судьбе проходит не только через радикальные изменения социальной
жизни, которые должны создать новую структуру общества, но и через радикальное изменение отношения к
жизни космической.
Внутренне этот
исторический поворот подготовлялся духовным кризисом европейской культуры, крахом позитивизма и материализма новейшего европейского сознания, разочарованием в
жизни, жаждой новой веры и новой мудрости.
Доктринерская, отвлеченная политика всегда бездарна — в ней нет интуиции конкретной
жизни, нет
исторического инстинкта и
исторической прозорливости, нет чуткости, гибкости и пластичности.
Для чисто моралистической точки зрения, переносящей на
историческую действительность моральные категории личной
жизни, не существует
исторических задач и ценностей
жизни исторической, как самостоятельной сферы.
Достижения
жизни исторической, решения мировых задач выше достижений
жизни замкнуто-эгоистической, личной и семейной.
Цель
жизни народов — не благо и благополучие, а творчество ценностей, героическое и трагическое переживание своей
исторической судьбы.
Ведь последовательно проведенная точка зрения блага людей ведет к отрицанию смысла истории и
исторических ценностей, так как ценности
исторические предполагают жертву людским благам и людскими поколениями во имя того, что выше блага и счастья людей и их эмпирической
жизни.
Эти
исторические крохи соберутся и сомнутся рукой судьбы опять в одну массу, и из этой массы выльются со временем опять колоссальные фигуры, опять потечет ровная, цельная
жизнь, которая впоследствии образует вторую древность.
Он приветствовал смелые шаги искусства, рукоплескал новым откровениям и открытиям, видоизменяющим, но не ломающим
жизнь, праздновал естественное, но не насильственное рождение новых ее требований, как праздновал весну с новой зеленью, не провожая бесплодной и неблагодарной враждой отходящего порядка и отживающих начал, веря в их
историческую неизбежность и неопровержимую, преемственную связь с «новой весенней зеленью», как бы она нова и ярко-зелена ни была.
Верочке и теперь хорошо. Я потому и рассказываю (с ее согласия) ее
жизнь, что, сколько я знаю, она одна из первых женщин,
жизнь которых устроилась хорошо. Первые случаи имеют
исторический интерес. Первая ласточка очень интересует северных жителей.
В этом смысле единичная человеческая
жизнь и есть некоторый частный зон, подобный
историческому зону.
Очевидно,
историческое христианство стоит при этом на острие ножа и легко подвергается соблазну извращения, которое мы нередко и наблюдаем в
жизни, когда терпение подменяется лицемерием и раболепством, а независимый консерватизм трусливым оппортунизмом, тупой неподвижностью или себялюбивой реакционностью, причем, в силу этого внутреннего обмирщения, получается какой-то антигуманизм или гуманизм наизнанку.
Историческое рождение человека, существа свободного и богоподобного, не только предполагает рождение в собственном смысле, т. е. акт божественного всемогущества, вызывающий к бытию новые
жизни и осуществляющийся через брачное соединение супругов или вообще лиц разного пола, но и некое самосотворение человека.
Полнейшую аналогию
историческому зону имеем и в своей собственной
жизни, также представляющей собой конкретное время.
Для того чтобы поставить трансцендентальную проблему религии, нужно только не иметь никакой предубежденности, ни метафизической или спекулятивной, ни догматической, ни эмпирической: нужно смотреть на
жизнь открытыми, простыми глазами и уделить всемирно-историческому факту религии то внимание, которое ему естественно принадлежит, даже хотя бы в силу ее распространенности.
Православие славянофилов, их
исторический патриотизм и преувеличенное, раздражительное чувство народности были вызваны крайностями в другую сторону. Важность их воззрения, его истина и существенная часть вовсе не в православии и не в исключительной народности, а в тех стихиях русской
жизни, которые они открыли под удобрением искусственной цивилизации.
Вся
жизнь мира, вся
жизнь историческая есть лишь момент этой мистерии Духа, лишь проекция во вне, объективация этой мистерии.
Так как мне пришлось жить в эпоху
исторических катастроф и порожденных ими ужасов
жизни, то я был свидетелем больших изменений и трансформаций людей.
Мы наиболее прорываемся к концу в катастрофические минуты нашей
жизни и
жизни исторической, в войнах и революциях, в творческом экстазе, но и в близости к смерти.